Путеводитель

Отец: Финнеган — он же Х.Ч.Э.

Главный герой всей книги — большой, грузный, виноватый отец семейства, строитель городов и хозяин трактира. В первой главе он чаще всего Финнеган, каменщик, упавший с лестницы. Его главная примета — три звука подряд, Х, Ч, Э. У Джойса это буквы HCE (полное имя героя — Хамфри Чимпден Эрвикер, по-русски — Уховёрткин, от earwig, «уховёртка»; а ещё эти буквы читают как Here Comes Everybody, «Вот идут все»), а здесь они звучат по-русски: «Хоутскому Чертогу и Эдемским околицам», «хором, чертежей и этажей», «Хорив Чингис Эгберт», «хором, чертога и эрмитажа», «хоромы, чертоги и эрвоск», «Хмырь Чипнер, Эсквайр». Где встретилась эта троица — там он. Иногда буквы героя рассыпаны по целой фразе: «Хш-ш! Чу! Эхоландия!» (§15) или «Хлоп, чик — этак кончился Копенгаген» (§11).

Другие его приметы. Он великан, и его тело — это местность: голова лежит на мысе Хоут, ноги торчат в парке. Он заикается («Заикорукий»), и заикание выдаёт его вину. Он рыба — лосось, которого едят на поминках. И он насекомое — уховёртка, отсюда «Уху-Вёрту» и «Уховёркулес».

Его имена в этой главе: слепой старый Исаак (§2), стеностройный старпёр и Шалтай-Болтай (§3), праотец (§4), Строитель Финнеган Заикорукий (§5), Василий Буслаев из Новгорода Великаньего (§6), Филя и Тим (§7), Макул (§8 — ирландский великан Финн Мак Кул), Приам Стародубыч (§8), Сёмганассар (§9 — сёмга), Громила и честной эдил (§10), Кутузингтон (§10–11), Ампиревун (§12), Тим Тимыкан (§19), Великан Уховёркулес (§21), Ярл ван Хоутер, он же «Марк Первый» из загадки (§25), Хомфри Безответов (§26), Змей Горбуныч и Хумфру Чимпда Уху-Вёрту (§27), Финнимор, Макулище, Гожий Отменный Гунн — Г.О.Г., хожденерал Баклушов (§29). А в самом конце (§32) он приплывает заново — как Хмырь Чипнер, Эсквайр, «новый» человек, который на деле всё тот же.

Не путать: Хмырь Чипнер — не новый персонаж, а тот же отец. Мутт заикается, как отец, но он — один из братьев. Слепой Исаак — отец, а Иаков и Исав — братья.

Мать: Анна Ливия

Жена героя и одновременно река Лиффи, на которой стоит Дублин. Она течёт, моросит, хлопочет, подбирает за всеми, всё прощает. Её буквы — А.Л.П. (Анна Ливия Плюрабель); здесь они спрятаны, например, в слове «Азлюдипокое» — так в старой славянской азбуке назывались буквы А, Л и П: аз, люди, покой (§22).

Её имена в этой главе: Ливушка (§3), Аннуська (§5), Любушка, маленькая Анни Руина, Анна Ливневая (§10), корябая пташка и мироптица — курочка на поле боя (§12), замужанна (§13), Анна Речевная (§21), проказница (§24), пранкцарица, мадамушка-Ева и «реброкрадка» (§25), Ливия Безответова (§26), Марья Невна, прекрасная королевна, и Аннастасия (§31), «рябая жёнка» (§32). Курица — её постоянный облик: в следующих главах именно курица выкопает из мусорной кучи загадочное Письмо.

Не путать: Катя — старая служанка, а не мать, хотя обе бывают старухами. Двенадцать прозвищ курицы (§12) — это её прозвища, а не Двенадцать. Пранкцарица — мать, хотя ведёт себя как искусительница; дочь в её сказке — Дурачок.

Сыновья-близнецы

Два брата, вечные противники. Один — писака и шалопай (у Джойса — Шем), другой — правильный, послушный, почтальон и полицейский (Шон). Почти всегда они появляются парой.

Их имена в этой главе: Иаков и Исав (§2, §4), Джем и Шен (§2), Бронто и Брунто (§10), сын-бунтарь Шимар Шин (§11), Хлюстик и Примас (§17), Аскосматый и Медведир, Кевин и Ерёма (§19), Мутт и Ют — туземец и пришелец (§20–21), Тристофер и Хилари, они же Ларихил и Тристодуб (§25), Николкино худо и Михайлово добро (§26), Кевин и Джерри (§30), двое клопняшек (§32).

Не путать: за каждым именем закреплена одна роль: Шем — это Джем, Хлюстик, Ерёма, Николкино худо и Джерри; Шон — Шен, Примас, Кевин и Михайлово добро (нравами в сказке о пранкцарице близнецы всё же меняются, §25). Где текст роли не задаёт, это просто пара братьев. Три солдата — тоже сыновья, но в сцене в парке у них своя линия.

Дочь

Девочка, которая всё время раздваивается — сама и её отражение. Её имя-примета — Исеть (у Джойса — Исси, Изабель, а за ней — Изольда). Число 29 — тоже её: она и ещё двадцать восемь подружек, как дни високосного февраля («нумер — двадцать дивять» у домика матери в §12).

Её имена в этой главе: сосестрицы (§2), Исеть (§4), Стелла и Ванесса — «С её Стеллами да Ванессами» (§9), русая девица, обручённая и брошенная (§16), меднокосая девица с куклой Пупсиком (§17), Сонька, Сестрёнка да Синичка (§23), Дурачок — третий ребёнок, кукла-малыш (§25), Хетти Джейн и Эсси Шанахан (§30), «одна стрекозявка» (§32).

Не путать: две девушки из парка — «две белёхонькие деревоньки» (§10) и Жени (§11) — проходят по своей линии, хотя с дочерью их роднит раздвоение. Пранкцарица — не дочь, а мать: дочь в её сказке — Дурачок, с братом они «как бродишка с сестрёнкой».

Две девушки и три солдата

Эту пятёрку стоит заметить сразу. В следующих главах весь город будет судачить о том, что однажды случилось в парке: там были отец, две девушки, справлявшие нужду в кустах, и три солдата, которые подглядывали. Что произошло на самом деле, не знает никто.

Их имена в этой главе: сенные девки в гербе (§6), «две белёхонькие деревоньки» и засада Фокуса да Покуса в кустах (§10), Жени и три Линолеона в музее (§11), пара голубков и троица ворон (§12), «две — за салатным листком, а трое — в клубничных грядках» (§24).

Не путать: девушки связаны с дочерью, а солдаты — с сыновьями, но в сцене в парке у них своя линия. Не всякая тройка — солдаты: три варяга (§14) — основатели города.

Четверо старцев

Четыре старых летописца, они же четыре евангелиста (Матфей, Марк, Лука, Иоанн), они же четыре ирландских книжника XVII века, составивших «Анналы четырёх мастеров». Всегда вчетвером, всегда с ослом.

Их имена в этой главе: «четыре его ветхих судилища» (§7), Мамон Лукоян (§16), летописцы Нестор, Сильвестр, Пимен и Никон, спрятанные в словах «несторического», «сильвестранного», «пименитого», «никоничного» (§19), четыре сычёных мастера и четыре жаворонковых классных дамы (§25), «четверотоптуны» (§32). Их осёл: «дубосёл заиакался» (§24).

Не путать: четыре учителя в сказке о пранкцарице (§25) — это они же, а не новые лица.

Двенадцать

Двенадцать завсегдатаев трактира, они же присяжные, горожане, апостолы. Узнать их легко по числу.

Их имена в этой главе: «двенадцать за пятачок» (§7), «дюжеунылом» (§8), «двенадцать огольцов» (§29).

Не путать: двенадцать прозвищ курицы (§12) — это мать, а не Двенадцать.

Катя и Саксон

Старая служанка Катя — смотрительница музея; её постоянное словечко — «Чай» (в смысле чаевые). Саксон — подручный в трактире, слуга и сторож.

Их имена в этой главе: Катя — ключница из объявления «За отмычкой обращаться к ключнице, хозяйке Кате» (§10), экскурсовод в музее (§11), старуха Катя (§31); Саксон — Съестапель Саксон (§20) и чудила Бихан (§31).

Не путать: Катя — не мать, хотя обе бывают старухами. В §20 Съестапелем Саксоном назван «карла на сопке», который оказывается Ютом: это особый случай, на другие места он не распространяется.

Гости из легенд

Сэр Тристрам — рыцарь из средневековой легенды о Тристане и Изольде (§2); Изольда здесь — Исеть, то есть дочь (§4). Грейс О'Мэлли — морская разбойница из ирландского предания: из неё выросла пранкцарица (§25), а пранкцарица — это мать.

Дублин

Столица Ирландии на реке Лиффи. Почти каждое новое имя города здесь — слово-чемодан: Дьяблин (§3), Голублин (§9), «Так это и есть Дублинаш?» (§15), Дыфлинарский уезд (§16; Дифлин — так город звали викинги), Эблиниум (§17; Эблана — так у Птолемея назван город, который долго считали Дублином), Плетнёв Брод (§17), Смирноблин (§21), Дряньблин (§22), Новый Лин-Дуб (§26 — «Дублин» с переставленными слогами), Эдембург (§32).

Плетнёв Брод — точный перевод ирландского имени Дублина, Baile Átha Cliath: «город у брода из плетней».

Хоут

Холмистый полуостров к северу от Дублина. Это голова спящего великана: «Хоутом распластался» (§4), «Главой — на Вересковой Горе» (§10), «Хтоут?» (§10), «от макрограда Хоутдержись» (§14). На Хоуте стоит замок — Хоутский Чертог из первой фразы книги и замок Ярла ван Хоутера из сказки о пранкцарице (§25).

Феникс-парк

Огромный парк на западе Дублина, место таинственного проступка героя. В парке стоит обелиск в честь герцога Веллингтона — это «Кутузингтонов каменный народный музей» и «мрамориальный столпоскоп» (§10–11), — и старый пороховой склад Мэгэзин-Форт, отсюда «горба магазейного вала» (§10). Рядом — Каслнок: «у Нокаутова кургана» (§3). Само имя парка отзывается во всей главе: «финникс» (§4), «Финникс повинный» (§26), Жар-птица (§27).

Чейплизод

Пригород у парка, где стоит трактир героя. Название значит «часовня Изольды», поэтому здесь это Исетская Лавра (§10), Лавролавка (§9, §32) и лаврокапище Исети (§29).

Россия поверх Ирландии

В этом русском воссоздании сквозь Дублин всё время просвечивает Россия. Где у Джойса битва при Ватерлоо — здесь 1812 год и Кутузов. Где три викинга, основатели Дублина, — здесь Рюрик, Синеус и Трувор. Где дублинские улицы и холмы — там Нева, Мойка, Охта, Васильевский остров, Фили и Поклонная гора. Это не ошибка и не путаница: так устроен сон, в котором всё бывает сразу.

§1Река бежит по кругу

Начало: «рекатечь, мимо Евы и Адама»к месту в главе

Книга начинается с маленькой буквы, посреди фразы: её начало стоит на последней странице, и круг замыкается. Это главный закон «Поминок»: всё течёт и возвращается. Река бежит мимо дублинской церкви Адама и Евы, «от излучины берега к лукоморью», и «по коммодиозному Викову витку круговорота» — по кругу истории, как его описал Вико, — приносит нас туда, откуда всё началось. В той же фразе уже спрятан герой: «Хоутскому Чертогу и Эдемским околицам» — по первым буквам Х.Ч.Э. Он появляется раньше, чем его назовут. А пушкинское «лукоморье» с первой строки уводит из Дублина в русскую сказку.

§2Ещё нет

Начало: «Сэр Тристрам, виолюбодей»к месту в главе

Время до начала времён. Абзац перечисляет то, чего «ещё нет», — и это увертюра: каждая большая тема книги звучит одной фразой и пока не случилась. Рыцарь Тристрам ещё не приплыл к Изольде; американский Дублин в Джорджии (здесь — Грузия с рекой Курой) ещё не разросся; святой Патрик ещё не крестил Ирландию — «глас из огня» не окрестил «тыесипетроторфика», где слышны и Пётр, и Патрик, и торф; Иаков ещё не обманул слепого отца — «козлохлюст не забодал слепого старого исаака», а с этого обмана начнётся вся братская вражда книги; две сестрицы ещё не рассердились на «двуединого натанджо» — Джонатана Свифта, которого делили две Эстер, Ванесса и Стелла; братья ещё не наварили «батькина солода», и радуга после потопа ещё не встала «обручем на водолике». Всё готово, но ничего не произошло. Произойдёт в следующем участке — с громом.

§3Падение

Начало: «Падение (бабабадам»к месту в главе

Гром — и первое событие книги: падение «некогда стеностройного старпёра», он же Шалтай-Болтай со стены и каменщик Финнеган. Об этом падении рассказывают «сызмала на сон грядущий, а там и на веку, по всей христьянской скоморошине» — это и детская сказка, и вся история. Упавший так велик, что голова шлёт «почемучку» на запад искать собственные пятки: голова лежит на Хоуте, ноги — «у Нокаутова кургана в парке», а сам Шалтай-Болтай разломан надвое: «шалтаймакушка» и «болтайпяток». Там, где лежат ноги, «померанцы ржавеют с миром на зелёном лугу»: оранжевые и зелёные, протестанты и католики, лежат рядом «с тех пор, как Дьяблин впервые полюбил Ливушку», — с тех пор, как город полюбил свою реку.

Громовое слово. В нём ровно сто букв, как и у Джойса. Внутри прячутся детское «ба-ба» и звук удара, трижды — Адам, первый упавший, «Вавилон» и «тарарам», гром на четырёх славянских языках («гром», «грим», «хром», «грым»), Невтон — Ньютон, открывший закон падения, — и боги-громовержцы: славянский Перун, литовский Перкунас, финский Укко. А в конце — «ухнул, рухнул, бух»: само падение. Таких слов в книге десять; каждое отмечает поворот истории.

§4Драка всех со всеми

Начало: «Что за сшибка тут охоты с неохотой»к месту в главе

После падения — шум вечной войны всех со всеми: «сшибка… охоты с неохотой» (у Джойса — воли с неволей), остготы с вестготами, оружие всех эпох в одной куче — «Осадегаи и бурьмеранги», — лягушачий хор из «Лягушек» Аристофана, «Бре́ккек Ке́ккек», и колокола: «Колоколотьба: по ком, по ком». Мелькает и первая братская обида: «Какое истинное осязанье ихнего сенаследника при каком соломощном гласе ложного Икакова!» — слепой Исаак на ощупь принял руки Иакова в козьей шкуре за руки Исава, хотя голос был Иакова. Посреди сумятицы «Хоутом распластался» поверженный «праотец блудодеев», а над ним раскинулась радуга, «знаменье кроткого благовещенья»: обещание, что потоп кончится. Старые дубы лежат в торфе, на месте золы растут молодые вязы. Отсюда закон книги: «Пасть — по охоте, восстать — по неволе». Упасть можно по своей воле, а подняться придётся непременно.

§5Строитель

Начало: «Строитель Финнеган Заикорукий, вольный каменщик»к месту в главе

Кто такой упавший. Финнеган — «вольный каменщик» и богатырь, живший «на самую широкую ногу» ещё прежде, чем были написаны книги Библии. Он строил по берегам реки дом на доме, любил свою маленькую жену Аннуську, выпивал и прикидывал высоту, пока его башня не поднялась до небес — «весь из себя башня», «с неопалимой купиной набекрень на вавилонной маковке». Это гордыня строителя, за которой следует падение: башня тут Вавилонская, а сам «Строитель» — из пьесы Ибсена «Строитель Сольнес», чей герой падает со своей башни. В скобке — притча: он сунул голову в бочку, чтобы увидеть своё будущее, а вода «мощью Моисеевой» «евыпарилась» (с Евой внутри), и «всему гиннесбытию пришёл исход» — Гиннесс, Бытие и Исход разом. А по лесам снуют «с ворисами — шмыг наверх, и с глебовёдрами — шмяк вниз»: Борис и Глеб пополам с ворами и вёдрами.

§6Герб

Начало: «Из первых был он, кто голыми руками взял герб и имя»к месту в главе

Финнеган — как Адам: «Из первых был он, кто голыми руками взял герб и имя» (в «Гамлете» могильщик острит, что Адам первым имел arms — и руки, и герб). Он же Василий Буслаев из «Новгорода Великаньего», буйный богатырь новгородских былин. Герб описан по правилам геральдики, но каждая фигура — намёк: нашлемник «ухоральдический», от уха (герой вечно подслушивает), в поле козлище «при сенных девках смутных», на щите «солнце второй свежести», как осетрина у Булгакова, а строка «Х — хмель для хлебороба, что хватает хомут» написана на одну букву, букву героя. И звучит насмешливый припев-пророчество: «быть тебе мистером Финнипаки!» — Финном снова. С утра понедельника вино, к воскресному вечеру уксус: всё, что взошло, скиснет и начнётся опять, а Финн будет «финоватым паки» — и снова Финном, и снова виноватым.

§7Отчего он упал

Начало: «Какая ж тогда нелёгкая принесла»к месту в главе

Почему он упал? Спорят до сих пор, и здесь начинаются пересуды, которыми полна вся книга. «Наш каабак и поныне ходуном ходит» от грома (кабак пополам с Каабой), а «козлогласие нехалифицированных муэдзиномётов» норовит «очернить белейший камень, какой только черепахнулся с небес» — как камень Каабы, упавший с неба, и как доброе имя героя. Следом звучит пародия на мусульманскую молитву. Версий «тысяча и один» (ровно столько букв во всех десяти громовых словах книги), «и все — сказка про белого бычка»: то ли «прилетело полкирпича с браком», то ли «колляпсус задних его обетов». А настоящая причина — первородный грех: «так горько вкусил Адамушка Евушкиных святоалых вавилоблочек», что «в одно недоброе утро Филя пал, налитый по самую завязку». Между этими словами — опись шумного города, в которой проступает Петербург: «громкамней», «Сенная сучка», «преображенские казарки». И само падение: «Тим! Он запнулся на лествице. Там! Он дал дуба. Туп!» — «Всему белу свету на позорище». День падения — «трагикозий грозоверг»: трагедия (по-гречески «козлиная песнь»), гроза и четверг, день громовержца.

§8Поминки

Начало: «Ражмер? Шпрашиваешь!»к месту в главе

Поминки, как в песне. Все пьяны и шепелявят («Ражмер? Шпрашиваешь!»), плачут, поют, пляшут канкан и зовут покойника: «Макул, Макул, ой да на кого ж ты помер?» — Финн Мак Кул, великан ирландских легенд, и русский плач «на кого ж ты нас покинул». Отпевают его «с их глубоколобыми воззвахами да скрипучими приидитами» («Из глубины воззвах», «Приидите, поклонимся»), величают Приамом Стародубычем — троянским царём и старым дубом — и укладывают, как велит песня: выпивка в ногах, «С бокалипсисом финишовки», пиво в головах, «с курганом гиннесбытия». Плач и пир здесь неразделимы: поминки в этой книге — всегда праздник, а праздник — всегда немного поминки.

§9Великан на блюде

Начало: «Ура, одна лишь младая радуница»к месту в главе

Мёртвый великан оказывается и пейзажем, и пиром. Он лежит «во всю тушу» через весь город — «от Ясенева до Филей, или от Купчина до Изголовья», — ветры поют ему «скалыбельную», а жена будит его своей свирелью. Потом «Молитва перед мясоедом» — и тело становится угощением: «Кто на блюде лежит? Финфуфу, рыбьим духом разит»; вместо головы горбушка, в хвосте эль. Это и поминальная трапеза, и причастие: тело героя делят и едят, как хлеб. Но «только соберёшься выкушать» — его уже нет: «он был да сплыл», «Лишь выцветограф вчерашней сцены». На блюде — «Сёмганассар», сёмга с именем ассирийского царя: Финн Мак Кул обрёл мудрость, отведав Лосося знания, и с тех пор герой — ещё и рыба. А сам он спрятан в «храпит чинно, эдак раскинувшись» — Х.Ч.Э.

§10Спящий великан и вход в музей

Начало: «И всё же не узрим ли мы и доныне»к месту в главе

Великан не исчез: он угадывается в пейзаже и сейчас, «в нашей собственной ночной тьме». Голова — «на Вересковой Горе», то есть на Хоуте, пята — «в Исетской Лавре», то есть в Чейплизоде, глиняные ноги торчат «у самого горба магазейного вала». Рядом — жена: «все мы любим маленькую Анни Руину», Анну Ливию под зонтиком; строка «Храпит честной эдил. А Любушка — подле.» прячет обе монограммы, Х.Ч.Э. и А.Л.П. (у Джойса тут латинская надгробная надпись с теми же буквами). Краснодевичий союз — это сами девушки (у Джойса — Бель-Альянс, «прекрасный союз», трактир у Ватерлоо); напротив них в кустах засада «Фокуса да Покуса», а вдали — «две белёхонькие деревоньки», «прелестницы»: вот уже и вся сцена в парке — отец, две девушки и солдаты. Отсюда виден «Кутузингтонов каменный народный музей», курган с обелиском, а поле битвы — Бродина, Бородино с бродом (у Джойса Ватерлоо, где слышна вода). Вход бесплатный, ключ у Кати, и после каждой фразы она ждёт «Чай» — на чай.

§11Музей Кутузингтона

Начало: «Это сюдой в музейную. Шапки долой, как входите!»к месту в главе

Самый смешной кусок главы — и первая полная версия сцены в парке, разыгранная как битва. Старая Катя водит нас по музею и тычет пальцем: «Это... Это... Это...» — каждая фраза цепляет предыдущую, как в «Доме, который построил Джек», а после каждой — «Чай»: дайте на чай. В скобках, как выкрики болельщиков, звучат реплики игры: «(Бычье копыто! Любо!)», «(Бычье ухо! Играй!)», «(Бычья тряпка! Судью на мыло!)», «(Бычий глаз! Шах и мат!)».

У Джойса это Ватерлоо: Веллингтон против Наполеона. Здесь битва переехала в 1812 год, и вместо Веллингтона — Кутузингтон, Кутузов с Веллингтоном в одном лице (он же «Убилларионыч» — убил и Илларионович). Музей восковых фигур, экскурсия, бой, детская игра и семейная ссора идут одновременно: старый полководец, три маленьких противника и две девицы — это отец, сыновья и девушки из парка. Это главный сюжет книги в миниатюре: старик подглядывает, молодые его дразнят и в конце концов одолевают. Названия — из 1812 года: «Березиновой каши» — Березина и розги; депеша Жень, подписанная «Нап.», — на ломаном языке: «Мы есть страх побеждать!»

Кто здесь.

• Кутузингтон — старый полководец верхом на белом коне. Это отец, наш герой.
• Линолеоны — три маленьких Наполеона (Наполеон плюс линолеум: фигурки на полу, как солдатики). Это три солдата, сыновья-соперники. Их зовут Ваня, запорохец и Ясь — русский, украинец и белорус, как у Джойса англичанин, шотландец и валлиец.
• Жени — две девушки (у Наполеона было две жены, Жозефина и Мария-Луиза; слышны в них и «джинны»). Они делают вид, что читают своё наставление «по страстегии», а сами «справляют малую войну» — то есть малую нужду — у Кутузингтона под бочком, а он смотрит на них в свой «столпоскоп». Вот она, сцена в парке, о которой будет судачить вся книга.
• Бельчум — посыльный, гонец с депешами (у Джойса — Бельгия, где и стоит Ватерлоо).
• Шимар Шин, «хинду», «сипай» — индийский солдат на английской службе. В конце он дерзит старику и сдувает с хвоста его коня половину треуголки — сын бросает вызов отцу.
• Хиннесси и Дули — пьяные зеваки (так звали двух болтунов из американских газетных фельетонов; Хеннесси — ещё и коньяк).
• Конь Кутузингтона зовётся то Копенгап, то Копинадёже, то Каюпомоги. Это Копенгаген, конь Веллингтона.

Что происходит, если совсем просто. Девушки дразнят старика и всех трёх солдат. Старик и девушки обмениваются насмешливыми депешами. Солдаты дерутся между собой. Девушки удирают. Старик подбирает с поля половину треуголки противника и в насмешку цепляет её на хвост коня. Индийский солдат в ответ дерзит и сдувает её прочь. «Хлоп, чик — этак кончился Копенгаген». По первым буквам — снова Х.Ч.Э.

§12Курочка на поле боя

Начало: «Уф!» — и дальше: «Ну и жаркое ж дело было там у нас»к месту в главе

После мужской войны — женщина, которая за всеми подбирает. Выйдя из музея («Уф!»), рассказчик шёпотом сообщает, где живёт «она»: «Под горою, под Кудыкиной горою», «нумер — двадцать дивять». По полю после битвы бродит «корябая пташка» — корявая и рябая, как Курочка Ряба, — с двенадцатью прозвищами по её делам: «побегунья, поделунья, помолунья» и дальше. Участники битвы разлетелись: «Голубков наших пара» — на север, «Троица ворон» — на юг, а павший Ампиревун лежит «Под семью своими ротщитами». Птица боится гроз, но «нонче в ночь перемирие» — «пирмирие», пир и перемирие, — и она складывает в «хапсак» всё подряд: пуговицы, кости, ключи, броши, подвязки и «последний вздох, что с сердца слетел». Мать сберегает то, что мужчины разбили. Кончается всё поцелуями, как письмо, а пир обещан «для хохлатых чад этого света» — снова Х.Ч.Э.

Кто здесь. Птица — это Анна Ливия: мать, которая подбирает за мужчинами осколки их войн. В следующих главах она, курица, выкопает из мусора таинственное Письмо, и строчки «Целую. Целую Христю. Крест Христин. Целую крест.» — первый его отголосок: крестиками подписывают поцелуи.

§13Хвала курочке

Начало: «Как прикрасно и как верножённо с её стороны»к месту в главе

Похвала матери — и обещание, что после любого падения наступит утро. Она таскает «наше историческое настоящее из прошедших пророчастий», чтобы мы, наследники, ни в чём не нуждались; живёт «в долгах, как в саванах», хохочет сквозь слёзы, бьёт каблучками, а «весь мир — кутузка, а люди в нём — сидельцы» (шекспировское «Весь мир — театр»). Пусть земля залита потопом — она «займёт огонька, наймёт торфяка» и сохранит огонь в очаге. И главное: «пусть хоть сорок раз скорлупнётся Шалтай», а у неё «будут яйца к завтраку поминальщикам». Шалтай-Болтай — яйцо: из разбитого яйца выходит завтрак, из падения — новая жизнь. Подаются они «солнышком вверх, не кантовать», как глазунья и как надпись на ящике.

§14Холмики и гуляки

Начало: «И вот, покуда она по своей любовадке творит Аннушкины щедроты»к месту в главе

Пока курица занята, оглядим холмы: вокруг мёртвого великана жизнь идёт своим чередом. На каждой горке свои парочки, «благовонные да портовонные», режутся в дурачка и флиртуют, и все до одного «тут как тут», чтобы разгадать «жизни ребусловный ребус», и скачут вокруг него, «как селёдки на сковородке», пока он «сопит сопкою» от Хоута до пяток. Горки — настоящие дублинские холмы в русском переводе («с Пробкиной горки» — Корк-Хилл, cork — «пробка»), а вместо трёх викингов-основателей — три варяга: «Синеус идёт в гору, Трувор на взлёте, а Рюриково городище промеж них». Под конец — переделанный Тютчев: «На слух ирландцев не понять» вместо «Умом Россию не понять», и каждую строку перебивает насмешливый голос: «В самом деле?», «Самодержавно?», «Державно?», «Показуха!».

§15Эхоландия

Начало: «Так это и есть Дублинаш?»к месту в главе

Вид на город — и город оказывается эхом. «Так это и есть Дублинаш?» — «Хш-ш! Чу! Эхоландия!» (и тут, и в «Хорош, чарующ, эстетичен!» спрятан герой, Х.Ч.Э.). Город похож на «застиранную гравюру», от слов остались согласные — «Дблн. Пм. Нк.», — от похорон звон: «С пышными похохоронами», похороны пополам с хохотом. Всё здесь подслушивают: «Мутный Митчел» со шкатулкой, «Фитильный Фаррелли» с гуслями, а «светофон» — оптофон, прибор, превращавший свет в звук для слепых: картинку этой книги надо слушать. «Новый бугор — хорошо забытый старый»: история повторяется, как эхо. И пророчество на манер заповедей блаженства: «Будут они тягаться… Будут они вслушайничать… Будут они претыкаться вповеки» — им вечно тягаться, вслушиваться и спотыкаться, «Ибо их есть раздоркорды во веки вещих».

§16Четыре вещи

Начало: «Четыре убо вещи, глаголет наш геродственный Мамон Лукоян»к месту в главе

Летописец «Мамон Лукоян» — в его имени слиплись все четыре евангелиста — объявляет: четыре вещи в Дублине не переведутся вовек. Это четыре члена семьи, то есть вся книга в одном перечне. Горб на ратмане — отец. Башмак на старухе — мать (как в детском стишке про старушку, жившую в башмаке). Русая девица, обручённая и брошенная, — дочь. Перо, которое не тяжелее топорища, — сын-писатель. Каждая вещь помечена буквой старой азбуки — «Аз», «Веди», «Глаголь», «Добро», то есть кириллическими цифрами 1, 2, 3, 4 (у буки числа не было), — и старинным названием месяца: «(Березозол.)», «(Червень.)», «(Листопад.)». Сам летописец «геродственный», родня Геродоту, а вещи у него — «чертыре»: четыре и черти (у Джойса — четыре и страх).

§17Летописи

Начало: «Итак, как ветер лодырей листает страницу за страницей»к месту в главе

Ветер листает летопись, и в ней снова та же семья, теперь языком древней хроники: четыре записи, по одной на отца, мать, дочь и сыновей. Даты прыгают между 1132 и 566 годами. 1132 — главное число книги: 32 — ускорение падающего тела, а 11 — новый счёт после десяти, начало заново: падение и воскресение в одном числе. 566 — ровно его половина. Посередине — «(Бысть тишина.)»: пауза, пропуск, молчание, которое будет возвращаться всю книгу. Каждая запись кончается рифмованным присловьем, и оно меняется: сначала сало, потом смута, кровь — и наконец письмена. В первой же фразе «Невиннокентий с Анаклетом играют в папу и антипапу»: в 1130 году в Риме и правда было два папы, Иннокентий II и Анаклет II.

Записи, по порядку:

• 1132 — люди, как муравьи, ходят по огромному киту, лежащему в ручейке. Кит — это тело великана.
• 566 — старуха с корзиной идёт на болото и находит полную корзину башмаков. Это мать.
• 566 — меднокосая девица горюет: Идолище утащило её куклу Пупсика. Это дочь.
• 1132 — у доброго мужа и его карги родились двойняшки: Примас стал постовым, а Хлюстик пошёл в кабак и написал фарс «о мире». Это сыновья: правильный брат и брат-писатель.

§18Беглый писец

Начало: «Где-то, по-родимому, в зеленозмиевом зиянии»к месту в главе

Почему в летописи дыра? Где-то «в зеленозмиевом зиянии» между годами писец, видно, сбежал со своим свитком, и никто не знает, что его спугнуло: «девятый вал», лось, гром небесный или стук в дверь. История пишется с пробелами, и эта пауза, «(Бысть тишина.)», будет зиять во всей книге. «Зеленозмиево» — зелёный змий, то есть выпивка; у Джойса тут первичная бездна скандинавских мифов, Гиннунгагап. Дальше — о правосудии, перевёрнутом вверх дном: по «стародавней Правде» за убийство писца платили виру, а нынче за ту же сумму, взятую «шито-крыто», «пошарив в исподних ящиках несгораемой жены ближнего своего», «синекурицу» поведут на эшафот. Тут и несгораемый шкаф, и заповедь «не желай жены ближнего твоего».

§19Мирный пейзаж

Начало: «Ну а теперь, после всего этого несторического и сильвестранного»к месту в главе

После летописных распрей — мир, одна из самых светлых страниц книги. Рассказчик предлагает поднять от книги «уши наши, очи тьмы», и перед нами пастораль: дюны, поляны, пастух под сосной, олешек с сестрицей, анютины глазки. Это переложение знаменитой фразы французского историка Эдгара Кине: империи гибнут, а цветы цветут на своих местах. «Васильки квартируют на Васильевском», шиповник облюбовал «плетни Козьего болота», и сколько бы ни ломали друг другу зубы племена, «эти миропечатные бутоньерки прокадрилили сквозь века» и веют к нам свежие, «как тогда, в канун Мамаева побоища». Люди уходят: болтуны, воры, певцы и красавицы «были да сплыли». А парочки шепчутся всё о том же — «Эльскаешь ли мя, мила кирпигалица?» (по-датски «любишь ли меня, милая девушка?»), — и цветы просят: «Рви меня, пока горячо!» Кончается всё любовной сценой — «Тим Тимыкан тюкнул её» — и «Гоп!»: жизнь начинается снова.

§20Встреча с Ютом

Начало: «Во имя Адаминя, сей карла на сопке»к месту в главе

Первая встреча двух народов. На холме сидит странный тип — «карла на сопке, в дублёных ремнях» (дублёная кожа и Дублин), коротышка в шкурах, сторож этого места, «Съестапель Саксон» (у Джойса — констебль-сакс), похожий на медведя: «Видать, Михайло Потайныч». «Давай-ка мы переступим его огневые рубежи», — решают пришлые и заговаривают с ним, как туристы, на всех языках подряд: «Команду портите вы, ажур дуй, мой блин мусью?» — французское «Как поживаете сегодня, светловолосый месье?», расслышанное по-русски; потом по-датски, по-норвежски, по-английски, по-саксонски — «Н.», «Нн.», «Ннн.», «Нннн.». «Ясно, стало быть! Се Ют.» И сразу: «Махнёмся шапками не глядя» — роли перемешиваются, и в разговоре чужаком будет Ют, а местным — Мутт. Понимают они друг друга с трудом, но говорят.

§21Мутт и Ют

Начало: «Ют. — Ютут!»к месту в главе

Разговор туземца и пришельца — и первый урок истории: под каждым холмом кладбище, под каждым словом другое слово. Мутт — коренной житель, глуховатый заика; Ют — завоеватель, говорит на ломаном языке; их имена — от американского комикса «Матт и Джефф» про длинного и коротышку, а по сути это опять двое братьев. Ют спрашивает, отчего Мутт заикается; тот отвечает: «На поле браги, сурдарь» — в битве у кабаков Кизякова поля, то есть при Клонтарфе, где ирландцы разбили викингов. Ют суёт ему деньги, Мутт вспоминает варяжского князя «Рюрика Шелкобрадого», которого здесь «сварили всмятку», и показывает окрестности: тут сливаются «два колена, свейжее и солёное», река и море, тут «Несметная тьма ливисторий ниспала», и под курганом лежат все, даже «Великан Уховёркулес с Анной Речевной». Ют потрясён: «Ой, я есть перуношарашен».

Заметьте слово «Калебание»: это колебание с ошибкой. У Джойса здесь hesitency — так с ошибкой написал Пиготт, сфабриковавший письма против ирландского вождя Парнелла, и на этой ошибке попался; ошибка-улика будет преследовать героя всю книгу. А в словах о приливе и отливе снова спрятан герой: «хряснув чохом в эстуарии» и «холодком, чередом, эхом» — Х.Ч.Э.

§22Глиняная книга

Начало: «(Нагнись), коли ты рассеянный с улицы Азбучной»к месту в главе

Земля — это книга, и нас зовут её прочесть: «(Нагнись)… к сей Глинубиной книге». Курган — архив, где слоями лежат знаки, кости, черепки, монеты, и все они про одно: «Про всех одно звонят». Отсюда начинается история письменности. Сначала зарубки и орудия — «Хопор, чекан, эрало» (топор, чекан и орало, переиначенные так, чтобы вышло Х.Ч.Э.), — потом руны и буквы, и каждая когда-то была вещью: «Фертофита… про фейерверк», «Фия фита — про терн». И всё время кто-то с кем-то воюет: «фигурки воркуинственные». В «Азлюдипокое» — старые имена букв А, Л, П (аз, люди, покой), то есть сама Анна Ливия, а «покой» — ещё и постель. Надпись с пира Валтасара, «Мене, текел, фарес», распадается на «Мнози... Текли... Переделом». Кончается кусок змеями, которых изгнал из Ирландии святой Патрик, здесь «Патрикей Хлыстов», и словами «Рэкетиры и бутылегеры».

§23Счёт, буквы и печатный станок

Начало: «Раз, да двинь, да тресни — топорно.»к месту в главе

История письма доходит до книги — и до этой самой книги. Учимся считать («Раз к разу приложи раз — выйдет три»), потом буквы, выросшие из зверей, — из «треногих тельниц… вечноигреневых кобылиц» (финикийская А когда-то была головой быка), потом пуд книг, кость, камень, овечья кожа и наконец Гутенберг, здесь Гутенморг — Гутенберг и «гутен морген», «доброе утро». Мир пишет свои «рунины» вечно, а Джойс подсказывает, как читать его собственную книгу: «всякое слово попадёт в переплёт и понесёт семь десятков топтипических толкований» по «книге Дублинконцов Сочетанных» — книге, у которой концы сомкнуты в кольцо. Кто её открыл, тот и закроет: «Добро… иже отверзе, той и затворит оную. Дверь.» «Добро» — старое имя буквы Д; у Джойса на этом месте еврейская буква далет, что значит «дверь».

§24Подступ к сказке

Начало: «Не ной покуда!»к месту в главе

Утешение и анонс сказки. «Не ной покуда!» — времени ещё много, а в руке у тебя буквы, которые «ползут каракулями» в былое, «ведь у всякой уховёртки свои отговорки». И снова сцена в парке, теперь в огороде: «Один — в некотором тимьянстве, две — за салатным листком, а трое — в клубничных грядках». Было это «при царе Горохе», когда «куры в зубах ковыряли». Дальше — перечень того, о чём сейчас расскажут: «Про Нойарха да шинкарку; про яблочко тяжкого паденья да бабёнку лёгкого поведенья», про то, «до чего проказница мужика довела». Проказница — героиня следующего участка: мужик был «окамаринён» её пляской, она то «Барыня», то змей-искуситель — «Мая фея, она ж барыня, эта змея!». А в конце звучат обе монограммы: «Хвала! Чу — эхорожок молит! А лады переливаются.» — Х.Ч.Э. и А.Л.П.: сказка будет о них двоих.

§25Пранкцарица

Начало: «Было то ночкой поздней, давно минувших дней»к месту в главе

Знаменитая сказка, самая «сюжетная» часть главы, — и вся книга в миниатюре: муж за запертыми воротами, жена-проказница, похищенные дети, гром и примирение. Основа — ирландское предание о Грейс О'Мэлли, морской разбойнице XVI века. Однажды она приплыла к замку Хоут, но ворота перед ней не открыли, потому что хозяин обедал. Тогда она похитила его наследника и вернула, только когда лорд пообещал: в обеденный час ворота будут открыты и для гостя всегда найдётся место за столом.

Сказка строится на тройном повторе, как всякая настоящая сказка.

• Первый приход. Ярл ван Хоутер сидит в своей светёлке, его близнецы, Тристофер и Хилари, играют на полу со своим дурачком — куклой-малышом. Пранкцарица является к двери, «справила свою остроту» (и пошутила, и справила нужду) и задаёт загадку: «Марк Первый, отчего я точь в точь как горшок портеру-гороху?» Дверь отвечает: «Заткрыто!» Тогда пранкцарица похищает Тристофера, сорок лет водит его по свету, отмывает от благодати, отдаёт четырём учителям — и печальный Тристофер «сделался… лодырянином».
• Второй приход. Она приходит с Тристофером. Та же загадка — «Марк Второй», «два горшка», — тот же ответ. Тогда она «этого близнёнка положила, того близнёнка взяла», и после проклятия и учения весёлый Хилари становится «грустианином»: близнецы поменялись нравами.
• Третий приход. Близнецы снова дома (теперь их зовут Ларихил и Тристодуб). Загадка — «Марк Третий», «три горшка». И тут Ярл фон Хоутер сам выходит из ворот, в наряде всех цветов радуги, грозный, как гроза, и громовым голосом велит ей закрыть лавочку. Хлопает дверь, гремит второе громовое слово, тоже ровно из ста букв, — и все мирятся и пьют даром.

Загадка про горшок без ответа нарочно: её будут загадывать и дальше, но отгадки книга не даст. Наряд Ярла переливается всеми цветами радуги — «рудый жёлчный зелубой оранжист в фиолетовом своём синегодовании»: отец гремит, как гроза, и сам светится, как радуга после неё. Буквы героя здесь даже перевёрнуты: «экому чешущемуся хозяйству» — Э, Ч, Х задом наперёд. А мораль — девиз Дублина: «Так слухмяность бюргера осчастливливает весь полис» — «Послушание граждан — счастье города». Каждому своё: пранкцарице — «держать дурачка за зубами», близнятам — «блюсти тишь да гладь», а ван Хоутеру — «сдрейфить».

Кто здесь. Ярл ван Хоутер — отец, хозяин Хоута (в имени слышны Хоут и английское hooter, «гудок»; ван, фон — то голландец, то немец). Пранкцарица — проказница-царица: это мать, хотя ведёт себя как искусительница и мстительница. Тристофер и Хилари — близнецы: Тристофер от латинского tristis, «печальный», Хилари от hilaris, «весёлый». Дурачок — третий ребёнок, кукла-малыш (у Джойса dummy): это дочь — с братом они «как бродишка с сестрёнкой». Четыре учителя — опять четверо старцев.

§26Холм и река

Начало: «О Финникс повинный!»к месту в главе

Мораль сказки и всей главы: «О Финникс повинный!» — переделанное латинское O felix culpa, «о счастливая вина» из пасхального гимна: грех Адама хорош тем, что принёс миру Спасителя (а заодно тут Феникс-парк, птица феникс и Финн). «Из Николкина худа грядёт Михайлово добро»: из падения выходит благо. Холмик и ручеёк, муж и жена, «Хомфри Безответов» и «Ливия Безответова», стоят рядом и своей тайны не выдают: он нахмурен и всё подслушивает, она шепчет ему без конца — «Ши хи ши хо ши ха тра ля», — а он её не понимает. И всё же, «кабы не его старый папалтус» и «не её падалица с ноготок», не было бы ничего: ни шпиля над городом, ни кораблей в доке, «ни Ю, ни Я», чтобы играть «в Новом Лин-Дубе» — в Дублине с переставленными слогами. Все мы — их дети.

§27Похвала праотцу

Начало: «Он окапывался и откапывался своим горбом»к месту в главе

Хвала покойному — языком молитвы и надгробного слова. Он трудился горбом, кормил артель, «вшил нам законы», «избавил нас от лукавого к жукавому» (жук здесь, конечно, снова насекомое-герой) — «тот могучий Освободитель, Хумфру Чимпда Уху-Вёрту»: Хамфри Чимпден Эрвикер, пересозданный по-русски, с уховёрткой внутри. Главное — обещание воскресения: он «проснулся бы снова, кабы вешний шепоток травничков мог его разбудить, и, может, проснётся, когда Жар-птица выпеплится», как феникс из пепла. И тут покойник будто сам подаёт голос: «Припасли ль вы вина к моему венцу…» — и наконец: «Поминки? Живаяводка до дна!» Живая вода из сказок воскрешает мёртвых, а в песне Финнегана оживляет виски, чьё ирландское имя значит «вода жизни».

§28Он проснулся!

Начало: «А нам — мука? Ан дулю!»к месту в главе

Покойник поднимает голову и возмущается: «Вы что ж, за упокой меня пропить вздумали?» Это тот самый момент из песни, когда Финнеган оживает. Его возглас «А нам — мука? Ан дулю!» — звуковое переложение ирландской божбы «Анам ан диаул!», то есть «душа дьявола!»: прочитайте вслух, и вы её услышите. Но встать ему не дадут — об этом весь следующий участок.

§29Лежи, не вставай

Начало: «Ну, лежи себе покойненько, добрый господин Финнимор, сударь.»к месту в главе

Гости уговаривают покойника лечь обратно, и в этих уговорах — вся логика книги: старое должно уступить место новому. Не шатайся по свету: дороги петляют, «на дворе утро туманное». Лучше лежи «при полном параде»: у тебя всё есть, мы будем носить тебе мёд, кутью и козье молоко, а компания у тебя достойная — «с Хомером, и Бовой Бароковичем, и бедолагой старым Лазарем, и Наведроносором, и самим Гиннгисханом». Слава о тебе — словами пушкинского «Памятника»: «по всей Руси великой», «всяк сущий в ней язык, и финн». Такого, как ты, не бывало: ты один мог «поднять на дыбы Гром-камень». Даже мёд назван буквами героя: «хоромы, чертоги и эрвоск» — улей, соты и воск, Х.Ч.Э., а эрвоск — ещё и английское earwax, ушная сера: опять уши.

§30Всё идёт по-прежнему

Начало: «Всё идёт по-прежнему, или так нам всем сдаётся»к месту в главе

Новости для покойника: без него ничего не изменилось — в этом и утешение, и насмешка. «Всё идёт по-прежнему, или так нам всем сдаётся»: те же товары, цены прыгают, угля в обрез. Реклама — с подвохом: «Яковлевские печатные пряники», «исаевская чечевичная похлёбка» — снова братья Иаков и Исав. Дети растут, и каждый повторяет кого-то в семье. Кевин — «сущий душка», «в почту играет», «с батькой они как две капли молока»; Джерри — бесёнок, что «гонит натужно из последних отходов доходные чернила да строчит почём зря синим по рубашке, в которой родился». Хетти Джейн поёт в церковном хоре, а Эсси Шанахан «подол распустила» и пляшет в «Аквариуме». Даже школьники пишут диктанты «с калебанием» — тем самым словом-уликой (см. §21).

Кто здесь. Кевин и Джерри — опять близнецы. Кевин — будущий Шон-почтальон, Джерри — будущий Шем-писака: в седьмой главе он и правда станет делать чернила из собственных нечистот. Хетти Джейн и Эсси Шанахан — дочь и её двойник: хорошая девочка и девочка-беда.

§31Держите его!

Начало: «Покойненько, ну, мил человек, коленками не сучи»к месту в главе

Покойник ворочается — его держат и баюкают: «коленками не сучи», «Подать сюда Вечного Покоя!» (как «Подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» в «Ревизоре»), «В месте светле, в месте злачне, в месте попойне — спи, усопший!» — заупокойное «в месте покойне» с попойкой. За домом присмотрят: «Я глаз не спускаю с чудилы Бихана, со старухи Кати да с масла» (Бихан — это Саксон), часы заведены. И снова о жене: она хороша по-прежнему, «Ни дать ни взять Марья Невна, прекрасная королевна», шьёт, поёт, читает вечернюю газету и роман с продолжением «Лямуры Сольскара и Барвинки», и её последний день ещё «за тридевять земель». «Был Финн, да сплыл!»

§32Приплыл новый

Начало: «Ибо — будь он тебе хоть тёзка»к месту в главе

Последняя новость: на твоём месте уже завёлся новый хозяин. Это «здоровенный румяный баранище», что «горбом горбунится, плечами сник», при нём «рябая жёнка в пикантном положении» и «трое вшиленьких гнидёнышей: двое клопняшек и одна стрекозявка» — семейство уховёртки, как и положено. Правда ли то, что о нём болтают, неизвестно, но одно верно: это «Хмырь Чипнер, Эсквайр». Приплыл он давным-давно, как младенец Моисей, «в тростниковом корыте», с «восковой кралей гжельской росписи на носу», прозвищ у него тьма, и в конце концов именно его признают виноватым за «хай, чинённый в Эдембурге» — Х.Ч.Э., как и «худородным, черносошным и эдипасекомым».

Так круг замыкается: Финнеган упал, а Хмырь Чипнер (Х.Ч.Э.!) пришёл, и новый человек оказывается тем же старым. Со второй главы пойдут разговоры о его имени и проступке.